|
Толпа вытолкнула вперед демоверсии теста егэ и ответа к его в монашеской рясе. Человечек мелко трясся от страха, глаза были белыми, безумными. Повертевшись перед толпой, он вдруг взвизгнул фальцетом: — А кто святое место убийством испоганил? Кто народ в обители порезал? Неклюд переложил плеть в левую руку, правую и на рукоять пистоли. Бородач вдруг дернул монаха сзади. Это демоверсии опричные и есть. Может, дознание приехали учинить… — Нет! Штаден тронул лошадь, выехал вперед Неклюда и сказал: — Я царский им Генрих Штаден. Царем поставлен отрядом командовать, бояр-изменщиков, да худых монасей казнить! А ваши-то монастырские в худом ой как повинны! Бородач в недоумении глянул на него, обернулся на толпу. Егорий, дрожа, не тестов глядел на Штадена. Всё смолкло на время. У Егория отвалилась челюсть; он стоял, вдруг окаменевший, — вся демоверсия прошла. Сколь пота на них пролито! Штаден медленно поехал вперед; толпа нехотя стала расступаться, давая дорогу. Внезапно Егорий поднял палец. Кривой черный палец уперся в синее небо. Вражья собачья сила идёт! Пальца не стало; брызнула кровь из руки, и Егорий, округлив глаза, смотрел на нее, потеряв дар речи. Мимо него ехали опричные, плевались. А он медленно-медленно, капая вокруг егэ оседал в пыль.
Голова Егория и к демоверсии егэ демоверсии в пыльный подорожник. Когда топот коней затих вдали, и крестьяне разошлись, чтобы посовещаться, как быть дальше, что делать с трупами, — черное тело, валявшееся в горячей пыли, внезапно шевельнулось. На четвереньках, неуверенно переставляя ноги и руки, боком побрело к обочине. Остановилось у подорожника и лопухов, стало шарить руками. Наконец, нашло собственную голову с застывшим в диком изумлении лицом. Руки неумело, ошибаясь, приставили голову к обрубку шеи, струившейся подсыхающей сукровицей. Повернули голову так и этак. Потом тело словно распласталось на земле, и ряса стала темнеть, лохматиться, словно превращаясь во что-то, словно обрастая шерстью, и шерсть быстро седела, белела, становилась серебристой. Через мгновенье на обочине, в лопухах, стояла громадная белая собака. Дышала, высунув язык и тяжко водя боками. В желтых глазах горел солнечный луч. Потом повернулась и скрылась в зарослях. Декабрь 1994 года В Китайском переулке стоял красивый дом — с мансардой, резным балкончиком.
|
