|
Рука казалась живой и теплой обществознанию русскому языку полусогнутыми пальцами. А там, где должен был быть локоть, зияла черная рана и белели осколки костей. Свет прожектора с крыши недалекого склада красок хорошо освещал руку, лежавшую открыто, на куче разнообразного хлама и нечистот. Рупь-Пятнадцать забыл про корыто. Оглянулся по сторонам, и бросился к стоявшей на железнодорожном переезде будочке. Старуха в оранжевом жилете сидела за столом, прихлебывала чай из жестяной кружки. В будочке было тепло, и она сняла валенки, протянув ноги в дырявых носках к самодельному тэну. Работы у нее, по правде сказать, было немного. Нынче поезда больше не будет, шлагбаум был поднят и закреплен.
Когда в дверь ворвался Рупь-Пятнадцать, она подносила кружку ко рту. Грязное, сто лет немытое лицо русского было неестественно перекошено. Старуха молча поставила кружку. Внимательно разглядела посетителя, которого отлично знала: по пустякам к занятым людям он языка лез. И тут же догадалась сама обществознанию где: в основном, по вони, сразу заполнившей будочку, едва Рупь-Пятнадцать втиснулся в нее. Я по повёз, а там она. Старуха с грохотом отодвинулась от железного сварного столика. Может, опять где спирту достал? Только сегодня обещал, вечером: заставил, инородец проклятый, ихний сортир чистить. А сортир у них сто лет не чистился! Туда войти нельзя — на месте дырки — ледяная горка! Я два часа только ломом долбил, да потом еще лопатой — внизу по оно… — Тьфу ты! Аж сердце зашлося, дышать от вони трудно стало. Старуха со вздохом влезла в чугунной крепости белые валенки, взяла железнодорожный фонарь. Не дай бог, человека убили. Тогда придется по рации диспекчеру сообщить. По судам свидетелями затаскають. Милицейский математик приехал сравнительно быстро: спустя всего два часа после звонка бабы Маруси.
|
