|
Дом они получили от тестя, купить по купить получил от горисполкома трехкомнатную квартиру. В один день вся семья заболела и оказалась в реанимации. Сначала умерла девочка, а потом и родители. Дом был продан некоему Свиридову, работавшему на хладокомбинате. В 1990-м году Свиридов внезапно скончался от острой сердечной недостаточности. Ему сорока лет еще не было. Проживал один, хотя к нему приходила женщина. Проводила с ним несколько суток и уходила, — это по свидетельству Анны Семеновны Лаптевой, соседки. Её опрашивал сам Чурилов. Ей уже за восемьдесят было, скончалась несколько дней назад. Густых смотрел на Кавычко расширившимися глазами. Он даже фээсбэшников не подключал, велел мне самому. Только Чурилов знал — он в милицейских картотеках справки наводил, и отчасти Ковригин. Он же приказал выдать мне справку и о третьей семье. Густых откинулся на спинку кресла. Густых обвел глазами стол, приставные тумбы с телефонами, кипами бумаг, канцелярскими мелочами. Наконец сказал: — Где досье? Бывший хозяин прописал его как своего дальнего родственника. Лесопромышленный комбинат стоит, всю социалку сбрасывает. В том числе и эти дома.
Так что я и книги не видел — только запись в карточке. Как-то неуверенно пошел к дверям. Оглянулся: егэ Все нормально, Владимир Александрович? Когда дверь за Кавычко закрылась, Густых набрал номер, послушал гудки. Что же ты, Александр Васильевич, про досье на Коростылёва мне ничего не сказал? Владимиров на секунду замялся. Густых хотел было спросить — чьи, но передумал; вспомнил разорванный, полуобглоданный труп Максима Феофилактовича. Чтоб не дай Бог сам Коростылев хоть что-то учуял. А нюх у него, по-моему — будь здоров. Густых покраснел, но проглотил и эту горькую пилюлю. Владимиров никому не обязан подчиняться, только напрямую Москве. И по был не обязан. Разве что так, неофициально. Или по особому запросу губернатора. Густых про себя выматерился от души. Хотел еще что-то добавить, но внезапно передумал и бросил трубку. Посидел, перебирая протоколы заседаний комиссии, которые велись еще при Максиме Феофилактовиче. Он снова поднял телефонную трубку. В этом «вам» звучало нечто железобетонное. Есть разрозненные справки, выписки, документы. Сделал паузу и добавил: — Да, они у меня. Он знал, что не выполнил своего предназначения, не сделал того, что должен был сделать, когда боги вернули его на землю. Он лежал голый, с вывернутыми ногами, с торчащими как попало переломанными пальцами. Но тело больше не принадлежало ему. Оно было холодным, окоченевшим, чужим. Там, на металлическом столе, его долго мучили и пытали, резали, сверлили, пилили, совали в него иглы и растягивали крючками. Он не чувствовал боли. Он даже не видел своих палачей. Он лежал в полной тьме, освобожденный от земного, но все ещё живой. Он хотел, он страстно хотел искупить свою вину. Но здесь, в металлическом гробу, в чужом по сделать это было невозможно. Поэтому Ка просто затаился и терпеливо ждал. Подходящий момент рано или поздно наступит. Боги позаботятся об этом, — они не забывают отверженных душ.
|
