|
Хоть бы три раза в неделю. Но Петьке частенько бывало недосуг. То хозяйственные дела, в математиках он, впрочем, старался не перетруждаться, то охота, то поездки в Ведрово, к сердечной своей зазнобе… Григорий Тимофеевич вздохнул и поднял голову. И словно что-то бросилось в лицо, в математиках помутилось. А ведь изменила ему Феклуша! Согрешила, — а иначе кто бы осмелился её так на позор выставлять? Он внезапно застонал, сжав по Хлестнул лошадь, пробные помчался вперед, без дороги, куда глаза глядят. Лицо горело от ветра и еще от чего-то, что клокотало в груди. Сердце болело — по-настоящему болело, заходилось. Ветер не давал передохнуть. Скоро начальство понаедет, Манифест читать будет. Все, конец прежней жизни. Мужики и раньше перед ним шапок не ломали сам распустил, долиберальничался , а теперь егэ и кулаками грозят.
Видно, на сук напоролся, не заметил. Григорий Тимофеевич лежал в жесткой сухой заледеневшей траве и смотрел вверх. И думал о себе, как о постороннем. Встать нельзя — больно. Лошадь где-то рядом, топчется, ржет. Умереть бы вот так, в лесу, под седым осенним небом. И заметут его тело жухлые звенящие листья, и зальют дожди… А после закроют снега. Петр, Аглаша, староста соберут народ, начнут искать. Старик Иосафат кучу листьев, припорошенных снегом, первым заметит. А кто-то и злословить будет: барин-де из-за измены простой крестьянской девки ума решился, кинулся в варианты математике математике убился насмерть. Насмерть… Он тут же вспомнил — но опять же равнодушно, будто его это совсем не касалось: во дворе у Феклуши грязная синеватая свинья терлась об угол избы. И вот оно, — несчастье. Кто-то трогал его лицо, егэ будто мягкой пуховкой. Григорий Тимофеевич не хотел открывать глаз. Но пуховка щекотала, заставляла очнуться. Падали сверху крупные редкие снежинки. И последние черные листья. И было в воздухе над ним что-то еще: варианты мельтешение снежинок и листьев появлялись и исчезали тени. То приближались, то отдалялись. Отдаленно они были похожи на собак или волков. Сожрать, что ли, хотят? И действительно, он почувствовал на горле, на груди горячие прикосновения. Кто-то лизал его раны. Григорий Тимофеевич застонал, почти пришел в себя.
|
