|
Потом она поднялась на русский язык егэ мамонова , снова прошла мимо всех, вышла в переулок и быстрым шагом пошла к Лаврову, стоявшему вдалеке спиной к ней. язык Аленка только упрямо тряхнула головой, — так, что слетел капюшон и разлетелись егэ стороны светлые косички. Она почти упёрлась в широкую мокрую егэ генерала. Генерал почувствовал не сразу, — всё смотрел, как завороженный, в глаза странного старика. А почувствовав, наконец обернулся. Увидел Алёнку, слегка удивился. Повернулся совсем, даже на корточки присел. Губы у неё задрожали. Лавров прочистил горло, растерянно улыбнулся. Он никого ни разу не укусил. Шутил он так: выглянет через забор, когда русский человек идет, — и гавкнет. Мы его в санки запрягали и катались по переулку. Он радовался, и язык мамонова А иногда тоже шутил: разбежится, и санки хлоп! Алёнка, наконец, не выдержала, заплакала. И сказала сквозь слёзы: — А ты его, дяденька, насмерть. И весь бок в дырах, кишки видно.
Я ж не знал… — А теперь будешь знать, — раздался скрипучий голос: это сказал старик. Его охранников как ветром сдуло, а вокруг стояли старики, старухи, дети, и какой-то расхристанный кудлатый человек с паяльной лампой в руке, и другой, в распахнутом полушубке и тельняшке, с клеёнчатой торговой сумкой на плече. Они обступали его всё теснее. Внезапно раздался молодой уверенный голос: — Это что тут такое? Лавров глянул: сквозь толпу прошел молодой омоновец, плечистый, налитой, как культурист. Омоновец оглядел толпу, хмыкнул, и вдруг сказал: — Самосуд — это правильно. А то от нашего суда справедливости не дождешься. Народ облегченно вздохнул, а мужик в тельняшке поскрёб заросшую щетиной шею и возразил: — Самосуд — нельзя. Потом верёвок не оберешься. Посмотрел на Лаврова и сказал язык — Слышь, петухастый. Видя, что Лавров не совсем понял, добавил: — Ну, если по-вашему, по-научному — фраернулся, так линяй. Генерал рассеянно кивнул, снова взглянул на Алёнку. И внезапно, подняв голову, Лавров увидел вокруг не человеческие лица, — а оскаленные собачьи морды. Звери со всех сторон подбирались к нему, из оскаленных пастей падали клочья мамонова Лавров схватился за голову, закрыл глаза, и побежал куда-то, расталкивая то ли людей, то ли собак, окруживших его. Бракин попался одним из первых. По сравнению с другими собаками, не только бродячими, но и домашними, цепными, он был слишком упитанным и, как следствие, неповоротливым. Как только его зажали между двумя переполненными мусорными контейнерами, Бракин понял, что сопротивляться бессмысленно, и покорно дал надеть на себя железный обруч. Обруч был прикреплен к длинной палке, а палку держал средних лет мужчина в телогрейке и спецовке, натянутой поверху.
|
